Архив газеты
"Вестник МГНОТ"


Международное общество фармакоэкономических исследований (ISPOR)

Управление качеством медицинской помощи

Главный спонсор
Высшей Школы Терапии МГНОТ
Павел Воробье
Для нескольких поколений советских (российских) врачей Руководство по анатомии и Атлас анатомии человека под редакцией Владимира Петровича Воробьева (вышел лишь 1-й том, позже атлас дописывал ученик В.П. Воробьева Р.Д. Синельников, хотя художник у атласа не менялся) стал настольной книгой, по крайней мере, на время обучения в институте. Но не только это побудило нас взяться за статью о выдающемся анатоме В.П. Воробьеве. Нет, мы не родственники (П.А.). Но моя бабушка — Хана Самойловна Коган (впоследствии — Мартинсон) училась у молодого В.П. Воробьева в группе в Харьковском женском медицинском институте (тогда образование еще оставалось раздельным) и была его любимой ученицей. Во всяком случае я с детства помню назидательный рассказ, как на занятиях бабушка порывалась ответить будучи лучшей ученицей, а Владимир Петрович просил ее дать ответить кому-нибудь еще. Потом, спустя многие годы, они случайно встретились на Красной площади в Москве и Воробьев, будучи уже весьма уважаемым человеком, не только узнал бабушку, но и расцеловался с ней. Харьковская медицинская школа дала стране минимум 2?выдающихся самобытных ученых: В.П. Воробьева и Семёна Лазаревича Эрлиха, одного из основоположников лабораторной морфологической диагностики в России. Ученицей С.Л.?Эрлиха была родная сестра бабушки — Дора Самойловна Коган-Альтгаузен, работавшая в Яузской больнице в Москве, где создавалась советская гематология на кафедре Иосифа Абрамовича Кассирского. Именно Дора Самойловна учила профессоров-профессионалов морфологии. Но вернемся к нашему герою. Владимир Петрович Воробьёв родился 14 (27) июня 1876 г. в Одессе в многодетной семье купца, торговавшего зерном оптом — Петра Ивановича Воробьева и его супруги Анны Никитичны. Одесса была перевалочным пунктом для российского зерна, которым кормилась вся Европа и Америка. В 1886 г. Володю зачислили в Ришельевскую гимназию — старейшее среднее учебное заведение Одессы. Гимназия была известная, но бедная и убогая, соседствовала с базаром, трактиром и гостиницей с баней. Эту гимназию окончили М.А. Врубель — выдающийся российский художник рубежа XIX—XX веков, Н.Г. Гарин-Михайловский, известный писатель, Юрий Олеша, автор «Трех толстяков», Д.К. Заболотный, академик, крупнейший эпидемиолог, создавший Одесский медицинский институт, Г.И. Россолимо, известный отечественный невролог. В старших классах проявился интерес к биологии: Володя часами разбирал гербарии, рассматривал чучела животных. А следом захватила юношеский ум и анатомия. Он, неоднократно посещая Одесскую городскую больничную прозектуру, наблюдая работу препараторов. Однажды он выпросил у знакомого прозектора ампутированную ногу для препарирования. На формирование юноши оказывал большое влияние его дядя Т.И. Вдовиковский — штатный ординатор, а впоследствии — старший врач Одесской городской больницы. В Одессе не было медицинского факультета, и Владимир Воробьев в 1897 г. стал студентом медицинского факультета Харьковского университета. Преподавателем анатомии был А.К. Белоусов, который впоследствии стал другом Владимира Воробьева. Уже на студенческой скамье Владимир провел ряд научных исследований. Так в 1900 г. на рассмотрение медицинского факультета была представлена первая научная работа — «Сосуды и нервы сухожилий стопы», а в 1908 г. на ее основе вышло научное пособие «Сосуды сухожилий стопы». Научные работы были посвящены вывихам костей запястья и сравнительной анатомии ворот печени. В сентябре 1903 г. медицинской испытательной комиссией при Харьковском университете Воробьев получил степень лекаря с отличием. В этом же году его назначают помощником прозектора, а в 1904 г. он становится первым стипендиатом премии Грубера в Харьковском университете. Тогда же на кафедре нормальной анатомии университета он начинает читать курс общей анатомии в университетской акушерской школе, а в 1905—1906 гг. — и в фельдшерской школе при Харьковской губернской земской больнице. В 1905 г. Владимир Петрович становится членом Харьковского медицинского общества. В конце 1907 г. была завершена пятилетняя работа над развернутым планом создания анатомического музея Харьковского университета, а 29 мая 1908 г. Воробьеву была присвоена степень доктора за работу «Иннервация сухожилий у человека». В.П. Воробьев развил учение о целостности организма, о влиянии функций и труда на морфогенез органов, разработал стереоморфологическую методику исследования конструкции органов при использовании бинокулярной лупы, заложил основы макро-микроскопической анатомии. В.П. Воробьев побывал за границей (в Болгарии, Германии и др. странах). В это время он вплотную занялся вопросом сохранения трупов и костей. В 1913 г. В.П. Воробьев избран профессором Юрьевского и Варшавского университетов, но Л. Кассо, министр просвещения Российской Империи, не утвердил его в этих должностях. Революция 1917 г. не обошла стороной и В.П. Воробьева. Харьков несколько лет являлся столицей Украины. Шла Гражданская война, власть переходила из рук в руки. Однажды белые, ведя следствие о зверствах большевиков, пригласили В.П. Воробьева как эксперта, и он подписал заключение судебно-медицинской экспертизы, что массовые убийства в городе — дело рук красноармейцев. В 1918 г. Владимир Петрович стал профессором кафедры анатомии Харьковского университета. В 1920 г. на базе медицинского факультета и женского медицинского института была основана Харьковская медицинская академия, переименованная в 1921 г. в Харьковский медицинский институт, в котором Владимир Петрович позже возглавил кафедру нормальной анатомии, вернувшись из краткосрочной эмиграции. Когда большевики пришли к власти, анатом, предвидя угрозу своей жизни, уехал в Софию вместе с сестрой и ее мужем, где он вскоре (20?марта 1920 г.) занял кафедру анатомии Софийского университета. Однако уже через год его потянуло на родину. В июне 1921 г. он уезжает на конгресс анатомов в Германию и там через советское консульство в Берлине оформляет документы для возвращения домой. Надо думать, что, возвращаясь на родину в 1921 г., Воробьев был полон тревог и опасений, о чем он и поведал своему случайному попутчику — Б.И. Збарскому, ехавшему с ним на одном пароходе до Риги. Так состоялось, в общем-то, судьбоносное знакомство... В ночь 22 января 1924 г. после смерти Ленина (некоторые до сих пор не могут отделаться от мысли, что это было убийство, «блестяще» проведенное И. Сталиным), создается комиссия по организации похорон в составе Ф.Э. Дзержинский (председатель), В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов, В.Д. Бонч-Бруевич и другие. Комиссия приняла несколько неотложных решений: поручила скульптору С.Д. Меркурову немедленно снять гипсовую маску с лица и рук Ленина (что было сделано в 4?часа утра), пригласить известного московского патологоанатома А.И. Абрикосова для временного бальзамирования (на 3 суток до похорон) и произвести вскрытие тела. Гроб с телом было решено поместить в Колонном зале для прощания с последующим захоронением на Красной площади. Для временного бальзамирования («замораживания») был взят стандартный раствор, состоящий из формалина (30?частей), хлористого цинка (10 частей), спирта (20 частей), глицерина (20 частей) и воды (100 частей). Был произведен разрез грудной клетки вдоль хрящей ребер и временно удалена грудина. Через отверстие в восходящей аорте с помощью большого шприца Жанэ введен консервант. «При наполнении, — вспоминал 29 января 1924 г. присутствовавший во время аутопсии Н.А. Семашко, — обратили внимание на то, что височные артерии не контурируются и что на нижней части ушной раковины образовались темные пятна. После наполнения жидкостью пятна эти стали рассасываться, и, когда кончики ушей растерли пальцами, они порозовели, и все лицо получило совершенно свежий облик». Однако почти сразу же вслед за введением раствора пришлось произвести вскрытие, что повлекло за собой неизбежное вытекание раствора из тканей. Первое предложение о длительном сохранении тела Ленина сделал 28 января Л.Б. Красин — инженер по образованию, бывший в то время наркомом внешней торговли. Предложение это было принято, и уже 30 января на заседании созданной подкомиссии было поручено профессору Дешину (анатому) и профессору Абрикосову провести опыты по замораживанию трупов с предварительной их фиксацией формалином и частичным пропитыванием глицерином. Надежда Крупская была категорически против бальзамирования. Она угрожала даже устроить акцию протеста возле Кремля. Как уломали спутницу вождя, неизвестно. Но вскоре она дала согласие. Абрикосову поручают наблюдать за состоянием тела Ленина. 30 января он считает тело «вполне сохранившимся, пятно на руке, появившееся от обмораживания во время похорон, вполне рассосалось». 3 февраля — Абрикосов отмечает небольшое отхождение нижней губы и западение глазниц. 8 и 12 февраля — Абрикосов не видит никаких дополнительных изменений на лице и руках Ленина. 4 февраля 1924 года для рассмотрения «наиболее важных проблем, требующих срочного разрешения и постоянного наблюдения» создана исполнительная тройка в составе: Молотова, Красина, Бонч-Бруевича, которая должна была решить вопрос о дальнейшей судьбе тела Ленина. 7 февраля тройка под председательством Молотова разрешает Красину закупить необходимое оборудование в Германии и приступить к разработке проекта и сооружению конструкции для замораживания тела Ленина. 14 февраля Дешин и Абрикосов заканчивают опыты по замораживанию двух трупов и сообщают о прекрасных результатах. 14 февраля Красин сделал обстоятельный доклад на исполнительной тройке о ходе работ по замораживанию и получил полное одобрение. 20 февраля Красину был передан акт о дополнительных исследованиях Дешина и Абрикосова на замороженных ранее трупах с их оттаиванием, которое, по их заключению, «может привести к сильным изменениям цвета кожи и появлению бордовых полос по ходу подкожных вен». Тело Ленина еще долго находилось в холодном склепе, пока в самом конце марта, через 56 дней после смерти, не был, наконец, решен вопрос о его бальзамировании. Л. Б. Красин во что бы то ни стало хотел обсудить с медиками или биохимиками пришедшую ему вскоре после смерти Ленина идею глубокого замораживания. Красин был хорошо знаком с Б.И. Збарским, бывшим в то время заместителем директора Института химии. В начале февраля Красин приехал к Збарскому и рассказал ему о своей идее, которую Збарский тотчас раскритиковал, считая, что все равно аутолиз (разложение) будет идти и при низких температурах, и, кроме того, из-за разности температур внутри саркофага и снаружи стекла всегда будут запотевать. Возражения далеко не корректные, тем более что Красин тотчас нарисовал схему саркофага с двойными стеклами, устраняющими эффект запотевания, а после фиксации формальдегидом и замораживания ферменты, которые повинны в аутолизе, как правильно полагал Красин, будут полностью нейтрализованы. Однако этот разговор стал своеобразным катализатором для Збарского. «С момента беседы с Красиным, — вспоминает Збарский, — меня уже не покидала мысль о необходимости принять участие в сохранении тела Ленина. Обдумывая возможности применения того или иного метода, я нередко вспоминал о Воробьеве и думал, что он явился бы чрезвычайно полезным человеком для решения многих вопросов, связанных с сохранением тела Ленина». В начале февраля в «Известиях» появилось интервью с А.И. Абрикосовым, который заявил, что не существует пока метода, который позволил бы надолго сохранить тело Ленина в неизменном состоянии. Прочитав это интервью в Харькове, В.П. Воробьев в разговоре со своими помощниками по кафедре анатомии сказал, что Абрикосов не прав. «Надо бы поставить некоторые опыты на трупах». Директор Харьковского медицинского университета, где работал Воробьев, профессор Жук, узнав об этом, тотчас предложил написать Воробьеву докладную записку. Воробьев категорически отказался, не желая с самого начала принимать участие в бальзамировании тела Ленина. Тогда Жук сообщил о работах Воробьева наркому просвещения Украины В.П. Затонскому, который без задержки посылает письмо Дзержинскому, а копию — наркому Н.А. Семашко. В письме от 20 февраля 1924 г. Затонский сообщает, что у Воробьева на кафедре есть «отлично сохранившиеся мумии прямо в комнате без всякого постоянства температуры в течение 15 лет». Дзержинский распорядился срочно вызвать Воробьева в Москву. 28 февраля в Харьков направляется правительственная телеграмма: «Наркомпросу Затонскому. Постановлением Комиссии срочно направьте профессора Воробьева в Москву. Секретарь ЦИК СССР Енукидзе». Приехав в Москву, Воробьев остановился у Збарского, с которым был уже знаком. К моменту встречи Збарскому было 39 лет, а Воробьеву — 48 лет. Збарский был полон энергии и честолюбивых планов, Воробьев же, обладавший солидным опытом анатома, вовсе не стремился иметь дело с органами ЧК и Советской властью, будучи настроенным далеко не просоветски. Его вполне устраивала должность заведующего кафедрой анатомии в родном Харьковском медицинском университете. «Мой вам совет, — возражал Воробьев, — бросьте вы эту мысль, а если вы в это дело впутаетесь, вы погибнете. Я не хочу уподобиться тем алхимикам, которые согласились забальзамировать тело папы Александра VI, — продолжал он, — выудили деньги, загубили тело и скрылись как последние жулики». — «А?зачем же вы тогда приехали?» — «Меня вызвали, а сам я ничего не предлагал».
 
3 марта Воробьев со Збарским осмотрели тело Ленина. Состояние лица изрядно напугало Воробьева, на лбу и темени были видны темно-бурые пятна, глазницы глубоко запали. Воробьев твердо решил ни в коем случае не предлагать своих услуг. Во второй половине того же дня Воробьев был приглашен на совещание к наркому здравоохранения Н.А. Семашко. На совещании Воробьев предложил паллиативные меры: покрыть вазелином лицо и кисти рук, чтобы уменьшить процесс высыхания, и попытаться через кровеносные сосуды подлить бальзамирующую жидкость в тело. «Замораживание же, — заявил он, выполняя, видимо, обещание, данное Збарскому, — нежелательно, так как оно может ничего не дать, и грозит разрывом тканей». На этом совещании Савельев предложил сохранять тело в атмосфере азота в сочетании с охлаждением. Анатом Карузин считал необходимым немедленно извлечь внутренности и вставить в глазницы протезы. Предложение Савельева ввести в места западений масло-какао не встретило одобрения. Поздно вечером этого же дня (3 марта) Збарский у себя дома пытался убедить Воробьева согласиться на бальзамирование тела Ленина. «Вы сумасшедший, — ответил Воробьев, — и можете себе ломать голову, если хотите. Что же касается меня, то об этом даже и речи не может быть. Я ни в коем случае на такое явно рискованное и безнадежное дело не пойду, а стать посмешищем среди ученых для меня неприемлемо. С другой стороны, вы забываете мое прошлое, которое большевики вспомнят, если будет неудача». После этого Воробьев и Збарский принимают участие в обсуждении дальнейшей судьбы тела Ленина «наверху» еще трижды. Воробьев пытается отмалчиваться или выступать сдержанно и только по существу поставленных вопросов, когда его фактически вынуждают к этому. Вопрос еще неделю остается повисшим в воздухе. Перед самым отъездом Воробьева в Харьков 12 марта Збарский уговаривает написать письмо Збарскому, задним числом, под его диктовку. Збарский объясняет нерешительному Воробьеву: такое письмо позволит сделать предложение «от нашего общего имени», конечно, оговорив, что это будет только попытка. «Кроме того, — вспоминает Збарский, — я ему обещал, что я договорюсь, в случае если это дело будет поручено, что оно будет сохранено в полной тайне. Таким образом, как будто бы большого риска нет, а главное, нет опасности, что нас «затюкают», чего особенно боялся Воробьев». 13 марта, Збарский передал письмо Воробьева в секретариат Красина. Он решил сыграть ва-банк, обратившись лично к Дзержинскому. Вечером 13 марта Збарский отправился на квартиру к П.А. Богданову (председателю ВСНХ РСФСР, который хорошо знал Збарского по работе института биохимии) и обратился с просьбой устроить ему аудиенцию у Дзержинского, занимавшего в это время пост председателя ВСНХ СССР. Богданов тотчас позвонил Дзержинскому, и тот, несмотря на ангину, назначил Збарскому свидание в субботу, 14 марта, у себя на квартире в Кремле в 10?часов утра. Збарский прекрасно продумал сценарий всего разговора. Он спросил Дзержинского, есть ли решение о захоронении тела Ленина, и, получив неопределенный ответ, заявил: «Мы готовы спасти тело». На вопрос Дзержинского: «Кто это мы?» — Збарский твердо ответил: «Я и Воробьев». Дзержинский вначале был озадачен, но, подумав, сказал: «Вы знаете, мне это нравится. Все-таки, значит, есть люди, которые могут взять на себя это дело и рискнуть». На следующий день, в воскресенье, Збарский позвонил Воробьеву в Харьков, сообщил ему, что «дело окончательно решено и нам, — подчеркнул он, — будет поручена эта работа» и что «обратного хода уже нет», на что расстроенный Воробьев сказал: «Вы и себя и меня погубите». 14-го же марта, когда Збарский совершил свой визит к Дзержинскому, а потом и к Красину, состоялось заседание тройки во главе с Молотовым. Оно полностью одобрило предложение Красина и все инженерные решения этого проекта. В постановлении было сказано: «1. Приступить немедленно к детальной разработке и осуществлению сохранения тела В.И. Ленина при низких температурах. 2. Утвердить проект стеклянного саркофага, представленный Мельниковым». Более того, намечен даже срок исполнения — 7 недель. Это тот самый архитектор К.С. Мельников, круглый дом которого находится в арбатских переулках. Не так давно была обнаружена рукопись его воспоминаний о тех днях. Тревожность состояния передана прекрасно (публикуем с сокращениями): «Архитектурная идея моего проекта состояла из четырехгранной удлиненной пирамиды, срезанной двумя противоположно наклонными внутрь плоскостями, образовав при пересечении строго горизонтальную диагональ. Таким образом, стеклянный верх саркофага получил естественную прочность от прогиба. Найденная конструктивная идея исключила необходимость обрамлять стыки стеклянных частей саркофага металлом. Получился кристалл с лучистой игрою внутренней световой среды, намекавшей сказку о спящей царевне. Осуществить такой проект, хотя на вид и казавшийся простым, но требовавший изящных работ, что при той общей разрухе, того переходного времени, своими средствами не представлялось возможным. Мне не раз передавали, через тов. Цивцивадзе И.В. о том, что делались предположения заказать саркофаг в Швеции и, кажется, были переговоры по этому поводу. За это время в Москву был вызван профессор Харьковского университета Владимир Петрович Воробьев — он взял на себя, лично, величайшую ответственность бальзамировать по своему, ему одному известному рецепту. В.П. Воробьев не замедлил прибыть ко мне на квартиру, Петровка д. 27/16, где я ему предоставил ряд вариантов к своему проекту, и он своей рукой отметил лучшие (оригинал с его автографом у меня хранится). Для дальнейшей творческой работы над проектом саркофага настал период согласования. Для этой цели меня вызывали к члену Правительственной комиссии тов. Л.Б. Красину, по профессии он инженер-электрик, занимал пост Наркома Внешторга. К нему у меня был доступ без доклада, и я приносил для просмотра все новые и новые эскизы и проект за № 5 был завизирован всеми членами Комиссии (оригинал проекта хранится у меня с автографами). Примерно, в начале июля на квартиру ко мне прибыл профессор Воробьев В.П. вместе с тов. Збарским (в будущем он оказался назначенным директором лаборатории) и сообщили о необходимости срочно приступить к возведению саркофага. Владимир Петрович при этом был очень взволнован и резко предупредил меня, слагая с себя ответственность за исход бальзамирования... У меня в памяти не совсем точно сохранился порядок деловых визитов, но одно осталось ясным до сегодня — это то, что с того исторического момента я приобрел необыкновенную власть для действий. В кабинет заместителя (фамилию не знаю) тов. Дзержинского прямо с Лубянской площади я входил без пропуска. У?подъезда моей квартиры на Петровке дежурили машины, и я часто встречался с тов. Беленьким от ГПУ. На следующий день, в первой его половине, вся моя комната — огромная с 5-ю, раскинутых дугой окнами — наполнилась толпою, оказавшихся сотрудниками, представителями Московских трестов и синдикатов, директоров и главных инженеров даже недействующих заводов. Под моим шефством состоялось суровое, без апелляций, совещание-диктат. Никто из присутствующих не мыслил иной формы действий, как с явным риском брать каждому на себя невозможное делать возможным. Установлен и зафиксирован регламент выдачи мною рабочих чертежей, в котором датировались сроки не только в днях, но и часах и даже с минутами, после чего комната быстро опустела, как будто пронесся в ней ураган. Была суббота, и рабочих перехватывали на вокзалах, обыскивались бани. Мои помощники по разработке детальных чертежей и математических расчетов дифференцировались по родам строительства частей саркофага: чугунному литью, бронзовых профилей, стекла и постамента из дубовых кряжей. Я, и частью мои помощники, не знали сна в течение 3 суток. В одну из этих ночей один скромный помощник, по образованию всего только техник, М.С. Бекенберг, неожиданным криком «здесь нет прямого угла» ошеломил всех нас, и в тот же момент раздался в передней звонок, и главный инженер завода Бромлей тов. Львов со своими помощниками приехал уточнить вызвавшего также и у них сомнение в размерах четвертей для укладки стекол в бронзовую оправу. В эту критическую минуту голова моя, одурманенная безостановочной напряженностью, вспомнила адрес Николая Ивановича Назарова — математика и инженера, и посланная среди ночи за ним машина привезла нам его как бумага, белым. Среди безмолвной ночи расселись мы за стол с условием не объявлять выводов в одиночку (как было в этот момент у нас тепло и приветливо) — подсчеты со многими неизвестными оказались вместо 90° дали 100°. На следующий день я поехал на завод бр. Бромлей принимать готовую раму из бронзы. Был чудесный летний полдень с ярким горячим солнцем. В токарном цехе я влез на попавшуюся какую-то высокую табуретку и тотчас же заснул на глазах всей Комиссии, приехавшей со мной. «Ну, пусть его поспит, мы подождем», слышу я их голоса, как из далекой дали, и сознавал я это, но очнуться пока не мог... По стекольным работам была привлечена известная Москве стекольная мастерская в лице тов. Курочкина. Тов. Курочкин скрыл от меня, а тов. Беленький проглядел допущенную мною оплошность. Я выдал Курочкину для нарезки зеркальных стекол дубликат чертежей для бронзовых работ с моей пометкой красной тушью, что все размеры на чертежах должны быть уменьшены на... 10 м/м, а я написал 10?см. Нарезанные стекла были привезены в мавзолей, и никто не заметил, когда и куда они делись, а тов. Курочкину пришлось искать замену им в ресторане «Яр», используя в нем его огромные зеркала. Но большие муки были пережиты мною по части постамента под саркофаг. По проекту он должен был быть из настоящих дубовых кряжей. Где взять их, таких красавцев? Тов. Григорьев от Мосдрева измучился в поисках, всюду попадались или малых размеров или с большим процентом влажности (40%). Отчаявшись, я приехал в Лесной институт, это было каникулярное время, все кабинеты в институте были под замком. Оставшийся персонал не пускал меня, убеждая, что ключей у них нет. «Придется взломать двери» — и ключи нашлись. Обрезы дуба, хотя и очень выхоженные экспонаты, но никакой в них мощности я не почувствовал. Я еще не решался остановить поиски на предоставленной мне всюду проникающей машине, но мечта о красоте многовековых витков чудовищных размеров увлекла мое благоразумие, и я выдал Мосдреву подписку о том, что я согласен единолично отвечать за применение в постаменте имеющихся у них многовекового дуба кряжей с 40% влажностью. Для обработки этих гигантов потребовалось и гигантское упорство египетского труда. Мне передавали, что рабочие не щадили своих сил до предела и восстанавливали их вновь здесь же, падая в пухлую груду стружек. Я был твердо убежден, что в прочной массивности благородной породы тысячелетия кроется идея вечности, к тому же могучие куски дуба, касаясь непосредственно стеклянных ограждений саркофага, подчеркивали их прозрачность, концентрируя зрительные лучи на внутреннее проникновение. Саркофаг с подлинным обликом тела В.И. Ленина занял сердцевину мавзолея, и тем самым завершилась грандиозная архитектурная концепция исторического момента для всего человечества. По окончании работ я срочно был вызван к Л.Б.?Красину, и в тот же день мне сообщили от Государственного Политического Управления быть мне в 2?часа в мавзолее. Я не в состоянии был знать, что меня ожидало... В мавзолей я явился с опозданием. Среди членов Комиссии был и тов. Беленький. На мое приветствие он почти не ответил. При жуткой тишине, как будто бы у саркофага не стояли живые существа, экспертизу продолжал пожилой, по-видимому опытный специалист, рисуя весьма добросовестно картину разрушения огромных кряжей дуба. Он закончил. Никто из нас не трогался, настала решительная для меня минута. «Разрешите дать эксперту вопрос!» — обратился я к т.?Беленькому. Получив не сразу разрешение, я спросил, через какое время произойдут, по мнению эксперта, те движения в слоях дуба, о которых он говорил, — «Примерно, через год». — «А может быть через два?» «Может и через два?» — «У меня вопросов больше нет», — обратился я вновь к т. Беленькому, и вдруг все спокойно тронулись к выходу, а вскоре после этого мавзолей был открыт для посещений его народом. После открытия прошло не более 3 месяцев, как меня снова вызвали в мавзолей; тов. Цивцивадзе прислал инженера Немчинова с сообщением, что стекла саркофага полопались и что посещения мавзолея прекращены. Пройдя охрану с комендантом Кремля, мы спустились в мавзолей и действительно вверху под бронзовым колпаком саркофага в долевых его зеркальных стеклах появились частые волосяные трещины. Я приказал включить свет, скрытый в бронзовом колпаке, и попросил у провожатых, к их удивлению, на четверть часа спокойного ожидания. После паузы я взобрался на саркофаг и резко отдернул руку, едва коснувшись верха бронзы. Под колпаком успела подняться температура, явно нетерпимая для стеклянной массы. Мысль о подсвечивании сверху принадлежит Л.Б. Красину и строго запрещалось увеличивать установленную норму. Одновременно со сменою стекол были отремонтированы и дубовые части саркофага, которые, вопреки мнению эксперта, значительно опередили установленные им сроки и полностью к этому времени деформировались. Проходит 40 лет этому оригинальному труду, выполненному смелостью, свойственной молодости, хочу в воспоминаниях о нем отметить свою признательность Леониду Борисовичу Красину за его твердую волю и справедливый такт, облегчивший мне в столь тяжкой обстановке остаться на посту до конца выполнения непомерно трудного поручения...» 21 марта 1924 г. Дзержинский от имени комиссии ЦИК СССР по организации похорон В.И. Ленина направляет Воробьеву письмо: «Комиссия предлагает вам, Владимир Петрович, принять необходимые меры для возможно длительного сохранения тела в том виде, в каком оно находится ныне. Комиссия предоставляет вам право в выборе сотрудников и применения тех мер, какие вы найдете нужными». Между тем в течение этого времени на теле наступали все большие и большие изменения. Это констатируют 15 и 20 марта Б.С. Вейсброд и В.Н. Розанов. 25 марта 1924 г. утром В.П. Воробьев приехал в Москву вместе с прозектором А.Л. Шабадашем и окулистом Я.Г. Замковским. Все они поселились в гостинице недалеко от Красной площади. В этот же день Воробьев навещает Збарского, которого он вновь упрекает за то, что он «втащил его в это дело», и просит помочь написать письмо в комиссию ЦИК СССР, в котором еще раз оговорить все условия предстоящей работы. Среди постоянных сотрудников Воробьев назвал профессора П.И. Карузина (анатом), профессора Б.И. Збарского (биохимик), доктора А.Л. Шабадаша (прозектор анатомического театра), доктора А.Н. Журавлева и доктора Я.Г. Замковского. Воробьев просил также до начала работы составить детальное описание состояния тела с занесением в протокол расцветки кожных покровов. Максимальный срок полного окончания работы он определил в 4 месяца. Начало работ — предположительно в среду 26 марта 1924 года. Работы велись в склепе под временным мавзолеем. Анатомы работали без сна и отдыха, напряжение было дикое. В склепе стоял страшный мороз. О том, в каких условиях приходится вкалывать, Збарский рассказал Дзержинскому во время их очередной встречи. В течение одной ночи к мавзолею проложили рельсы и пригнали теплый трамвайный вагон с кроватями и электроплитами. Ученые могли отдыхать, но должны были все время находиться рядом с телом — на случай непредвиденных обстоятельств. 26 июля, через четыре месяца после начала бальзамирования, комиссия в лице Дзержинского, Молотова и Ворошилова «приняла» тело Ленина. Владимир Воробьев вернулся в Харьков, продолжил работу на кафедре. За удачно проведенное бальзамирование тела Ленина Воробьеву выплатили огромную по тем временам сумму — 50 тысяч рублей. Збарскому досталось немного меньше. В 1932 г. В.П. Воробьев дополнительно к анатомическому музею организовал на кафедре «Музей становления человека». На кафедре и сегодня бережно хранят воспоминания о В.П. Воробьеве, охраняют многочисленные фрески и картины в подлинниках, собранные В.П. Воробьевым. Есть даже мемориальный кабинет В.П. Воробьева, за столом — крупная красивая фигура анатома из воска. Ничего не меняется в анатомической аудитории, где парты в амфитеатре расположены, примерно, как в парламенте Великобритании: вдоль стола, на котором идет препарирование. И каждый входящий в аудиторию многие десятилетия должен поклониться в пояс, так как над входом нависает большой экран. 1 июня 1934 г. Владимир Петрович был зачислен сотрудником в штат Всеукраинской Академии наук по кафедре анатомии Института клинической физиологии. В эти же годы создавался, ставший впоследствии легендарным, атлас по анатомии, по которому до сих пор учатся студенты медицинских вузов. Но подержать его в руках не успел. 1-й том атласа был опубликован лишь через год после смерти автора. В 1937 г. у Владимира Петровича возникают проблемы с почкой. Врачи настаивают на операции. Он категорически не хотел ложиться на операцию, но на ней настояла медкомиссия. Владимир Воробьев умер 30 сентября 1937 г. на следующий день после операции. Ему был 61 год. После его смерти в семье сразу возникли подозрения, что она не случайна. А в медицинской среде ходили слухи, что хирург, проводивший операцию, как-то признался, что под давлением вырезал анатому здоровую почку... Как-то обстоятельства смерти напоминают «Повесть непогашенной луны» Б. Пильняка. Там, правда, умерщвлялся М. Фрунзе. Но Фрунзе много лет жил в Харькове. И муж моей бабушки — Л.М. Мартинсон был врачом его детей, а потом — после внезапной смерти Л.М. Мартинсона — врачом стала бабушка. Какие-то множественные параллели и пересечения. Но это — разговор в сторону. После смерти профессора Воробьева его родные оказались в опале. В 1938 г. арестовали мужа его дочери. Из-за пережитого у женщины случился нервный срыв — она родила раньше срока второго сына, год провела в больницах, ее первенец оказался в детдоме. Дочери профессора предложили: или она подает на развод, или ее тоже отправляют в лагеря. Она выбрала развод и, выписавшись из больницы, забрала старшего ребенка из детдома. Впоследствии она бралась за любую работу, чтобы прокормить детей. Днем она трудилась редактором в детском издательстве и с трудом удерживалась на работе. Продавала книги из великолепной библиотеки, доставшейся от отца. На Владимире-младшем долго висел ярлык «сын врага народа». Свое поступление в МГУ в 1949 году он по сей день считает чудом. Тело профессора Воробьева не было захоронено. Его кремировали, а урну с прахом передали на хранение в анатомический музей Харьковского мединститута — якобы такова была воля ученого. Но завещания Воробьева никто никогда не видел... В годы Великой Отечественной войны (1941—1945) урна даже побывала в эвакуации. Мнения родственников о судьбе праха ученого никто не спрашивал, в какой-то момент они пытались добиться захоронения, но ничего не получилось. Прах профессора Владимира Воробьева захоронили лишь через 66 лет после его смерти — 25 января 2003 г. Произошло это во многом благодаря родственникам другого харьковского ученого — основателя Института эндокринологии Василия Данилевского. После смерти Данилевского его мозг в стеклянной банке хранился на кафедре патологической анатомии, а прах был передан в колумбарий. В начале 2000-х годов близкие ученого добились захоронения останков. Воробьева и Данилевского, друзей при жизни, захоронили рядом — на 13-м городском кладбище Харькова, на аллее знаменитых харьковчан.
   

Коментарии:
К данной статье нет ни одного коментария

Авторизируйтесь, чтобы оставлять свои коментарии